Фотография не убила живопись. Убьёт ли художника искусственный интеллект?

СТЕНОГРАММА СТРИМА

Всем при­вет, доро­гие дру­зья! Сегодня у нас стрим в поход­ных условиях.

И сего­дня мы долж­ны отве­тить на один, в общем-то, сакра­мен­таль­ный для всех нас вопрос: что оста­ёт­ся худож­ни­ку, когда маши­на научи­лась делать то, за что рань­ше пла­ти­ли это­му художнику?

Сразу, забе­гая впе­рёд, ска­жу, что отве­тить на этот вопрос совер­шен­но невоз­мож­но, пото­му что невоз­мож­но уга­дать буду­щее. Невозможно уга­дать, как искус­ствен­ный интел­лект повли­я­ет на раз­ви­тие искус­ства. Но зара­нее ясно толь­ко одно: искус­ство он не угро­бит. В этом може­те не сомне­вать­ся. Всё будет хоро­шо, всё будет замечательно.

Угробиться искус­ство может толь­ко при одних обсто­я­тель­ствах, как вы пони­ма­е­те, но я их не буду про­из­но­сить вслух.

А пока, для при­да­ния опти­миз­ма все­му про­ис­хо­дя­ще­му, посмот­ри­те в пра­вый верх­ний угол. Там ссыл­ка на мой Telegram-канал по искус­ству, где мас­са инте­рес­но­го. Наводите туда ваш смарт­фон. Это ника­кой не донат, не опа­сай­тесь, это ссыл­ка на Telegram-канал. Подписывайтесь.

А мы продолжаем.

Итак, отве­ча­ем на вопрос: что оста­ёт­ся худож­ни­ку? Мы при­бег­нем к тому, что назы­ва­ет­ся экс­тра­по­ля­ци­ей. Если сре­ди вас есть мате­ма­ти­ки, то я попро­шу отве­тить мне на вопрос. Я дей­стви­тель­но не знаю — это не пре­по­да­ва­тель­ская фигу­ра, — поче­му в мате­ма­ти­ке гово­рят, что экс­тра­по­ля­ции не суще­ству­ет, что суще­ству­ет толь­ко интер­по­ля­ция и вооб­ще тер­ми­на «экс­тра­по­ля­ция» там не зна­ют. Но так или ина­че все вокруг этот тер­мин упо­треб­ля­ют, и в прин­ци­пе это всем нам понят­ное словечко.

Это про­гно­зи­ро­ва­ние того, что будет, на осно­ва­нии того, что есть и что было. Так что при­бег­нем к это­му приёму.

Давайте вспом­ним, о чём я уже сто раз вам говорил.

1839 год. Луи Жак Манде Дагер патен­ту­ет даге­ро­ти­пию. Собственно гово­ря, с это­го года при­ня­то отсчи­ты­вать рож­де­ние момен­таль­ной фото­гра­фии. Не фото­гра­фии вооб­ще — напом­ню, она роди­лась ещё в IV веке до нашей эры, — а имен­но момен­таль­ной фотографии.

И здесь мы ещё раз вспо­ми­на­ем собы­тие, очень похо­жее на то, что про­ис­хо­дит сей­час: маши­на научи­лась делать изображение.

Значит ли это, что про­фес­сия худож­ни­ка закон­чи­лась? Нет. Отнюдь нет. Совсем нет. Это зна­чит лишь, что наста­ли новые времена.

До это­го худож­ник был моно­по­ли­стом на про­из­вод­ство каких бы то ни было изоб­ра­же­ний. Никто, кро­ме худож­ни­ка, про­из­во­дить изоб­ра­же­ния не умел.

Вот даге­ро­ти­пы, кото­рые, разу­ме­ет­ся, захва­ти­ли пуб­ли­ку. Изначально они были доволь­но дёше­вы, поэто­му в то вре­мя каза­лось, что про­фес­сия худож­ни­ка — всё, сдулась.

Почему? Потому что худож­ник, как мы уже ска­за­ли, был моно­по­ли­стом на про­из­вод­ство изображений.

Но вот посмот­ри­те, пожа­луй­ста, на эти кар­тин­ки. Это Томас Моран, аме­ри­кан­ский худож­ник. Это, как вы пони­ма­е­те, Гранд-Каньон. Здесь мож­но попис­ки­вать, повиз­ги­вать, гово­рить, что это amazing. И когда в Смитсоновском инсти­ту­те в Вашингтоне сидишь на лавоч­ке и любу­ешь­ся эти­ми мону­мен­таль­ны­ми полот­на­ми, то вокруг тебя слы­шит­ся шепо­ток: «Amazing, amazing».

Ну да, amazing. Действительно про­из­во­дит впечатление.

Но вы буде­те силь­но удив­ле­ны: эти впе­чат­ля­ю­щие обра­зы, эти пей­за­жи, кото­рые шедеврами-то в пол­ном смыс­ле, навер­ное, не назо­вёшь и кото­рые фак­ти­че­ски пред­став­ля­ют собой рисо­ван­ную фото­гра­фию, были всего-навсего тех­ни­че­ским отчё­том перед Министерством внут­рен­них дел Соединённых Штатов.

Вот так. Всего-навсего тех­ни­че­ский отчёт.

Как такое мог­ло полу­чить­ся? Очень про­сто. Американские худож­ни­ки XIX сто­ле­тия, в част­но­сти худож­ни­ки Гудзонской шко­лы, по боль­шо­му счё­ту выпол­ня­ли роль фотографов.

Потом они ста­ли брать с собой фото­ка­ме­ры и фото­гра­фи­ро­вать. Да они и изна­чаль­но фак­ти­че­ски «фото­гра­фи­ро­ва­ли», про­сто от них тре­бо­ва­ли изоб­ра­же­ние в цве­те. По боль­шо­му счё­ту это гео­гра­фи­че­ская фото­гра­фия, топо­гра­фи­че­ская живо­пись, кото­рая при­ла­га­лась в каче­стве отчё­та, а затем, посколь­ку всем понра­ви­лась, попа­ла в музей.

Но ниче­го это­го не про­ис­хо­ди­ло бы, если бы не суще­ство­ва­ло тако­го заказа.

Подобные при­ме­ры мож­но при­во­дить и при­во­дить. Конечно, худо­же­ствен­ный ком­по­нент живо­пи­си сего­дня явля­ет­ся для нас гла­вен­ству­ю­щим, и музеи и гале­реи пере­пол­не­ны шедев­ра­ми живо­пи­си. Но изна­чаль­но зада­ча состо­я­ла в том, что­бы создать изоб­ра­же­ние того или ино­го свой­ства, того или ино­го харак­те­ра, с тем или иным нар­ра­ти­вом, как сей­час мод­но гово­рить, с тем или иным посылом.

Что же про­изо­шло дальше?

Как толь­ко появи­лась даге­ро­ти­пия, затем пла­сти­ноч­ная, потом плё­ноч­ная фото­гра­фия и всё это нача­ло раз­ви­вать­ся беше­ны­ми тем­па­ми, худож­ни­ки, мяг­ко гово­ря, при­уны­ли и зака­ти­ли истерику.

Мы с вами это всё хоро­шо зна­ем, повто­рять­ся здесь нет смыс­ла. Но давай­те посмот­рим на про­ис­хо­див­шее с несколь­ко иных, не очень при­выч­ных для нас позиций.

Вот фун­да­мен­таль­ная мысль, очень важ­ная для нас:

**Фотография не уни­что­жи­ла живо­пись. Она уни­что­жи­ла моно­по­лию живо­пи­си на изоб­ра­же­ние види­мо­го мира.**

Вот это клю­че­вая мысль. Монополию.

И, навер­ное, имен­но это послу­жи­ло сти­му­лом к даль­ней­ше­му раз­ви­тию. Потому что, когда име­ет­ся моно­по­лия, мы пре­крас­но зна­ем, что, во-первых, про­из­во­ди­тель дер­жит цены — во всех смыс­лах это­го сло­ва, — а во-вторых, в ито­ге это при­во­дит к стагнации.

Нужна кон­ку­рен­ция.

И эта кон­ку­рен­ция преж­де все­го про­яви­ла себя появ­ле­ни­ем воз­мож­но­сти про­из­во­дить изоб­ра­же­ние момен­таль­но и с неве­ро­ят­ной точ­но­стью фор­мы. Цвет появит­ся поз­же, в XX веке. Я не беру все эти опы­ты Максвелла и Прокудина-Горского с три­хро­ма­ти­че­ской фото­гра­фи­ей: всё это неук­лю­же, мед­лен­но, дол­го и неудобно.

Если гово­рить о момен­таль­ном цве­те, то это, в общем-то, 1935 год — появ­ле­ние Kodachrome. До того его прак­ти­че­ски нет.

Но фор­ма явля­ет­ся осно­вой изоб­ра­же­ния. Цвет все­гда вто­ри­чен, сле­до­ва­тель­но, и в живо­пи­си тоже. Поэтому даже чёрно-белая, моно­хром­ная фото­гра­фия момен­таль­но соста­ви­ла живо­пи­си конкуренцию.

И что про­изо­шло вслед­ствие этой конкуренции?

Прежде чем отве­тить, дол­жен про­ре­кла­ми­ро­вать вам шко­лу Profile. Сейчас там скид­ки, пото­му что шко­ле испол­ни­лось 14 лет. В свя­зи с этим вы може­те при­об­ре­сти кур­сы, в том чис­ле кур­сы по искус­ству, где мы раз­би­ра­ем всё то, о чём толь­ко что гово­ри­ли, с очень боль­шой скид­кой. А те, кто запи­сал­ся на этот стрим в шко­ле Profile, полу­ча­ют допол­ни­тель­но бонус на 3000 рублей.

Так что сей­час очень выгод­но. Присоединяйтесь и к кур­сам по кино, и к кур­сам по исто­рии искус­ства, и по наци­о­наль­но­му искус­ству. Платёж мож­но раз­бить на 2 бес­про­цент­ные части, что очень удоб­но. Хотя мне, конеч­но, хоте­лось бы, что­бы их было 3, как во всём мире.

Но мы дви­жем­ся дальше.

Итак, здо­ро­вая конкуренция.

Отклик № 1 — хотя не совсем № 1, но в кон­тек­сте наше­го раз­го­во­ра пусть будет первым.

Что мы видим на экране? «Дама с зон­ти­ком» Клода Моне, то бишь импрессионизм.

Импрессионизм — это то, чего тогдаш­няя фото­гра­фия совер­шен­но не мог­ла сде­лать. Это была аль­тер­на­ти­ва. И, соот­вет­ствен­но, она отве­ча­ла на вопрос.

На какой?

Вот он:

**Импрессионизм — это не пред­мет, не объ­ект, но акт зрения.**

Причём, обра­ти­те вни­ма­ние, не зри­тель­ный акт, а имен­но акт зрения.

Всё то, что дина­мич­но в нашем вос­при­я­тии окру­жа­ю­ще­го мира, всё то, что акцен­ти­ро­ва­но цве­том, мы и назо­вём импрессионизмом.

Импрессионизм — это не все­лен­ская смазь. Нет. Это имен­но актив­ность зри­тель­но­го вос­при­я­тия, про­ти­во­по­став­лен­ная фото­гра­фи­че­ской пассивности.

Вот так, навер­ное, будет пра­виль­но высказаться.

Что даль­ше?

А это кто? Совершенно вер­но, Ван Гог.

Творчество Ван Гога как пост­им­прес­си­о­ни­ста — хотя этот тер­мин, на мой взгляд, не слиш­ком убе­ди­тель­ный и не очень удач­ный, — тоже отве­ча­ет на вопрос.

**Ван Гог — это не цвет пред­ме­та, а цвет переживания.**

Переживания чего? Не лич­ной дра­мы и не ощу­ще­ний худож­ни­ка. Это цвет пере­жи­ва­ния сце­ны. Цвет пере­жи­ва­ния — вос­при­я­тия сце­ны, вос­при­я­тия окру­жа­ю­ще­го мира.

Вот это очень важ­но. И это тоже явля­ет­ся мощ­ней­шей аль­тер­на­ти­вой фотографии.

Ван Гог, кста­ти, тер­петь не мог фото­гра­фию. Он пишет об этом бра­ту Тео, пишет сво­им дру­зьям, в част­но­сти Бернару. Но сей­час это неважно.

Важно то, что это тоже аль­тер­на­тив­ная реак­ция. И это уже про­яв­ле­ние того, что мы с вами назо­вём кон­ку­рент­ной борьбой.

Едем даль­ше.

А это кто? Совершенно вер­но. Вы узна­е­те и по почер­ку, и по внеш­не­му виду. Это Сезанн.

Сезанн тоже пошёл сво­им путём, в сто­ро­ну от фото­гра­фии. И этот путь мы обо­зна­чим так:

**Сезанн — это не види­мость пред­ме­та как тако­во­го, а струк­ту­ра вос­при­я­тия формы.**

Вернее, струк­ту­ра вос­при­я­тия в целом и струк­ту­ра вос­при­я­тия фор­мы в частности.

Но Сезанн — это ещё и цвет. Сезанн, как мы пом­ним, пытал­ся при­ми­рить цвет и фор­му. У него это не полу­чи­лось и, навер­ное, не долж­но было полу­чить­ся, но он об этом не подозревал.

Неважно, что у него не полу­чи­лось. Важно то, что он дей­ство­вал. Это не про­сто важ­но — это кри­ти­че­ски важно.

Движемся даль­ше.

На экране — рабо­та Пикассо. Какое это направ­ле­ние? Всем вам хоро­шо извест­ное: ана­ли­ти­че­ский кубизм.

И он тоже отве­ча­ет на вопрос.

**Кубизм — это не одна опти­че­ская точ­ка зре­ния, а мно­же­ство опти­че­ских точек зре­ния, чего фото­гра­фия дать не может.**

В резуль­та­те воз­ни­ка­ет интел­лек­ту­аль­ная кон­струк­ция пред­ме­та. Именно интел­лек­ту­аль­ная, не фото­гра­фи­че­ская и не оптическая.

И это тоже явле­ние, спро­во­ци­ро­ван­ное фото­гра­фи­ей. Отклик на фото­гра­фию, про­яв­ле­ние искусства.

Это очень важ­но, очень цен­но и очень интересно.

Что ещё про­изо­шло в резуль­та­те того, что слу­чи­лось в 1839 году?

Узнаёте?

«Композиция № 4». Василий Васильевич Кандинский.

Здесь уга­дать Пьеро и Мальвину прак­ти­че­ски невоз­мож­но. Это погра­нич­ная рабо­та, фигу­ра­тив­ность здесь почти стёрта.

Если при­смот­реть­ся, навер­ное, мож­но уви­деть фигу­ру сле­ва — это Пьеро. Фигура спра­ва — как бы Мальвина, сидя­щая и ссу­ту­лив­ша­я­ся, но с пер­во­го взгля­да она прак­ти­че­ски неразличима.

Вот то, к чему при­шёл Кандинский.

Фактически это заяв­ле­ние об отсут­ствии вся­кой необ­хо­ди­мо­сти в пред­ме­те, телес­но­сти, фигу­ра­тив­но­сти как тако­вой. У Кандинского, Малевича изоб­ра­же­ние пред­мет­но­го мира вооб­ще пере­ста­ёт быть обязательным.

Вот что интересно.

И, нако­нец, последнее.

Можно было бы упо­мя­нуть ещё пре­ра­фа­эли­тов, но это совер­шен­но ненуж­ная в дан­ном кон­тек­сте инфор­ма­ция. Тем более что фото­гра­фия дей­стви­тель­но послу­жи­ла одним из пово­дов для воз­ник­но­ве­ния пре­ра­фа­элиз­ма, одна­ко пре­ра­фа­элизм нель­зя назвать пря­мым духов­ным отве­том фото­гра­фии. Он с нею не кон­ку­ри­ру­ет. Это ско­рее свое­об­раз­ный эска­пизм искус­ства, поэто­му сего­дня я его не рассматриваю.

Итак, что это?

Совершенно вер­но. «Фонтан» Марселя Дюшана.

Сам по себе пис­су­ар, изго­тов­лен­ный на фар­фо­ро­вой фаб­ри­ке, ника­ко­го про­из­ве­де­ния искус­ства из себя не пред­став­ля­ет. Но мы неод­но­крат­но на преды­ду­щих стри­мах гово­ри­ли об обсто­я­тель­ствах, в кото­рых Марсель Дюшан взял этот пред­мет, предъ­явил его и напи­сал на нём «R. Mutt, 1917».

Всё про­ис­хо­ди­ло в Нью-Йорке — Дюшан уже не нахо­дил­ся в Европе.

Но что здесь важно?

Здесь важен жест.

Это фак­ти­че­ски чистый ready-made. По боль­шо­му счё­ту — под­ход, пред­вос­хи­тив­ший пост­мо­дер­низм. Готовая вещь предъ­яв­ле­на в нуж­ное вре­мя и в нуж­ном месте.

Здесь вооб­ще нет намё­ка на изоб­ра­зи­тель­ность. Нет даже малей­ше­го оттен­ка изоб­ра­же­ния как тако­во­го. Есть гото­вый пред­мет, предъ­яв­лен­ный в опре­де­лён­ном кон­тек­сте и по опре­де­лён­но­му поводу.

Что здесь явля­ет­ся про­из­ве­де­ни­ем искусства?

Люди лома­ют голо­ву, никак не могут понять, хотя об этом уже говорено-переговорено.

**Произведением искус­ства явля­ет­ся жест, сде­лан­ный Дюшаном.**

Поэтому мы можем сфор­му­ли­ро­вать сле­ду­ю­щий ответ: худож­ник может даже не про­из­во­дить объ­ект сво­и­ми рука­ми. Его рабо­та может заклю­чать­ся в выбо­ре пред­ме­та, его назы­ва­нии и поме­ще­нии в кон­крет­ный исто­ри­че­ский и худо­же­ствен­ный контекст.

В нуж­ное вре­мя, в нуж­ном месте вам что-то предъ­яв­ле­но, и это предъ­яв­ле­ние несёт в себе смысл — фак­ти­че­ский или символический.

Вот это очень интересно.

Эти направ­ле­ния — кон­ку­рент­ный ответ на фено­мен фотографии.

Что из это­го может сле­до­вать, доро­гие друзья?

Из это­го может сле­до­вать наше пред­по­ло­же­ние, наша гипо­те­за, что в ответ на появ­ле­ние искус­ствен­но­го интел­лек­та про­изой­дёт нечто подобное.

Мы можем чёт­ко сфор­му­ли­ро­вать сле­ду­ю­щую мысль.

Фотография не поро­ди­ла модер­низм как тако­вой. Модернизм вооб­ще раз­ви­вал­ся на фоне про­мыш­лен­ной рево­лю­ции, то бишь модер­на. Но фото­гра­фия сде­ла­ла недо­ста­точ­ным ста­рый ответ на вопрос: зачем нуж­на живопись?

Художник в ито­ге пере­стал быть чело­ве­ком, кото­рый уме­ет хоро­шо изоб­ра­жать. Хорошо изоб­ра­жать ста­ло необязательным.

Обязательным ста­ло то, что мы с вами толь­ко что перечислили.

И с этим про­шёл XX век.

С этим мы подо­шли к XXI веку, ко вто­ро­му его деся­ти­ле­тию, когда появ­ля­ет­ся искус­ствен­ный интеллект.

И что случилось?

Случилось очень важ­ное собы­тие, кото­ро­го, мяг­ко гово­ря, не ждали.

Согласитесь, ещё 5 лет тому назад все раз­го­во­ры об искус­ствен­ном интел­лек­те пред­став­ля­лись чем-то из обла­сти фан­та­сти­ки. Ну да, какие-то раз­ра­бот­ки ведут­ся, но нам-то какое до это­го дело?

А сей­час всё пере­вер­ну­лось вверх тормашками.

Теперь маши­на поку­ша­ет­ся уже не толь­ко на спо­соб­ность худож­ни­ка или тех­ни­ки фик­си­ро­вать мир. Она поку­ша­ет­ся на то, что на про­тя­же­нии всей нашей жиз­ни, боль­ше того — на про­тя­же­нии всех веков суще­ство­ва­ния чело­ве­че­ства — мы пола­га­ли тер­ри­то­ри­ей чело­ве­че­ско­го воображения.

Машина может изоб­ра­зить нево­об­ра­зи­мое: несу­ще­ству­ю­щий город, несу­ще­ству­ю­щее живот­ное, сде­лать кар­ти­ну в опре­де­лён­ной задан­ной сти­ли­сти­ке. Причём сде­ла­ет это прекрасно.

Больше того, она даже может при­ду­мать композицию.

То есть, каза­лось бы, всё то, чем мы хва­ста­лись, сей­час выпол­ня­ет­ся за счи­та­ные секун­ды. Иногда — за минуту.

Совсем недав­но я запи­сал класс, кото­рый ско­ро вый­дет. Всех при­гла­шаю. Класс полу­чил­ся очень удач­ным, прав­да, очень длин­ным. Называется «Орфей. Великий пон­ти­фик цивилизации».

В нём я рас­ска­зы­ваю о гре­че­ском фун­да­мен­те, лежа­щем в осно­ве евро­пей­ской циви­ли­за­ции, кото­рый мы при­вык­ли пола­гать чем-то само собой разумеющимся.

Все зна­ют: мы немнож­ко гре­ки. Греки и рим­ляне — осно­ва все­го циви­ли­зо­ван­но­го запад­но­го мира.

А поче­му так?

Над этим вопро­сом мало кто вооб­ще заду­мы­ва­ет­ся. А полу­чи­лось очень инте­рес­но: Орфей ока­зал­ся про­вод­ни­ком гре­че­ской куль­ту­ры в сего­дняш­нюю запад­ную цивилизацию.

Образ уди­ви­тель­ный. Им я закры­ваю серию сво­их мисти­че­ских классов.

Но гово­рю я вам об этом не про­сто так.

Ключевые момен­ты это­го клас­са я уже иллю­стри­ро­вал, про­сто зада­вая промп­ты искус­ствен­но­му интел­лек­ту. Он выда­вал мне кар­тин­ки, и они и ком­по­зи­ци­он­но, и во всех дру­гих отно­ше­ни­ях были прак­ти­че­ски безупречны.

Прекрасный иллю­стра­тив­ный мате­ри­ал. Просто великолепный.

И это, конеч­но, суро­вое испытание.

Когда я нако­нец запи­сал этот класс — а запи­сы­вал я его 2 суток под­ряд с неболь­ши­ми пере­ры­ва­ми, — я задал себе вопрос: сколь­ко сто­и­ло бы про­ил­лю­стри­ро­вать его нуж­ны­ми сюже­та­ми, если бы я обра­тил­ся к художнику?

Во-первых, насколь­ко это рас­тя­ну­лось бы во вре­ме­ни? А во-вторых, что в ито­ге полу­чи­лось бы?

С искус­ствен­ным интел­лек­том полу­чи­лось имен­но то, что было нуж­но мне как пре­по­да­ва­те­лю. Надеюсь, это подой­дёт и вам как слу­ша­те­лям класса.

Поэтому воз­ни­ка­ет ощу­ще­ние, что сего­дняш­няя ситу­а­ция даже постраш­нее той, кото­рая воз­ник­ла с появ­ле­ни­ем фото­гра­фии. Всё здесь уже послож­нее и посерьёзнее.

Но давай­те пре­па­ри­ру­ем этот вопрос, раз­ло­жим его на составляющие.

Да, искус­ствен­ный интел­лект уме­ет про­из­во­дить изображение.

Сие есть факт, месье Дюк.

Но из это­го ещё не сле­ду­ет, что AI занял место художника.

Потому что такие поня­тия, как изоб­ра­же­ние, про­из­ве­де­ние, искус­ство и худож­ник, вовсе не сино­ни­мич­ны. Это дале­ко не тож­де­ствен­ные понятия.

И сей­час нам пред­сто­ит отве­тить на кри­ти­че­ски важ­ный вопрос:

**Что же оста­ёт­ся человеку?**

Вот это дей­стви­тель­но важ­но и интересно.

Что по это­му пово­ду гово­рят вся­кие экзаль­ти­ро­ван­ные истерички?

«Машина нико­гда не смо­жет чувствовать».

Чувствовать-то она, навер­ное, не смо­жет. Хотя дока­зать это, по боль­шо­му счё­ту, доволь­но сложно.

Дело в том, что зри­тель не име­ет пря­мо­го досту­па к чув­ствам худож­ни­ка. Какой у него доступ? Никакого.

Так что это очень сомни­тель­ный аргумент.

Второй аргу­мент:

«Ах, искус­ствен­ный интел­лект нико­гда не смо­жет быть креативным».

Но он уже дока­зы­ва­ет обратное.

Для того что­бы не отча­ять­ся и не впасть в уны­ние из-за все­го про­ис­хо­дя­ще­го, нуж­но пони­мать очень важ­ную вещь.

У искус­ства есть не толь­ко фор­ма и цвет. У искус­ства есть то, что мы с вами назы­ва­ем сло­вом **посту­пок**.

Потому что толь­ко чело­век выби­ра­ет проблему.

Выбрать про­бле­му для искус­ствен­но­го интел­лек­та пока весь­ма слож­ная зада­ча — если вооб­ще выполнимая.

Искусственный интел­лект, при всех его раз­ве­си­стых моз­гах, не берёт на себя ника­кой ответ­ствен­но­сти ни за что.

А чело­век, выби­рая про­бле­му, тему для раз­го­во­ра, берёт на себя ответ­ствен­ность за этот раз­го­вор. И ответ­ствен­ность эта порой ока­зы­ва­ет­ся совер­шен­но несо­из­ме­ри­мой с ожи­да­ни­я­ми. Всё может закон­чить­ся даже лише­ни­ем сво­бо­ды толь­ко за то, что ты выбрал вот эту про­бле­му, а не другую.

Развивать эту мысль я по понят­ным при­чи­нам сей­час не могу, но домыс­лить, думаю, вам не соста­вит труда.

Второе, чего на сего­дняш­ний день не может решить искус­ствен­ный интел­лект: чело­век и толь­ко чело­век опре­де­ля­ет, **зачем это изоб­ра­же­ние вооб­ще долж­но существовать**.

Искусственный интел­лект сле­пил кар­тин­ку в духе Ван Гога.

Вопрос: зачем?

На этот вопрос он не отве­тит. Проговорит какие-нибудь баналь­но­сти насчёт того, что кар­тин­ку мож­но пове­сить на стен­ку или опуб­ли­ко­вать в интернете.

Но по боль­шо­му счё­ту морально-нравственную, духов­ную оцен­ку появ­ле­нию это­го изоб­ра­же­ния он дать не смо­жет. И, есте­ствен­но, не смо­жет отве­чать за его появление.

Именно чело­век поме­ща­ет даже создан­ное с помо­щью искус­ствен­но­го интел­лек­та про­из­ве­де­ние в куль­тур­ный контекст.

Подобно тому, как Дюшан поме­стил свой объ­ект в куль­тур­ный кон­текст Первой миро­вой вой­ны, в кон­текст соб­ствен­но­го отча­я­ния от про­ис­хо­див­ше­го в Европе.

Ведь «Фонтан» Марселя Дюшана — это жест отчаяния.

Он поме­стил пред­мет в опре­де­лён­ный куль­тур­ный кон­текст — и поэто­му прославился.

Мы гово­рим: да, пис­су­ар. Ну и что?

Ценен жест, а не писсуар.

Сам пис­су­ар сто­ит услов­ные 150 дол­ла­ров в сего­дняш­нем экви­ва­лен­те — и всё, забыли.

Но важен был жест.

Точно так же, как банан, при­кле­ен­ный к стене. Казалось бы, ну совсем иди­о­тизм. Банан испор­тит­ся, про­тух­нет, а потом его, ско­рее все­го, кто-нибудь про­сто съест.

Это неваж­но.

Важно то, что состо­ял­ся опре­де­лён­ный жест.

Как все­гда, там обыг­ры­ва­лась куль­ту­ра потребления.

Я, кста­ти, не пони­маю всех этих стра­да­ний вокруг наше­го потре­би­тель­ства. Может быть, сей­час ска­жу вещь, кото­рая вас силь­но уди­вит, но уже на 7‑м десят­ке могу ска­зать, что не видел ни одной стра­ны, ни одно­го горо­да, ни одной семьи, ни одно­го чело­ве­ка, кото­рый был бы бук­валь­но одер­жим потреб­ле­ни­ем: потреб­лять, потреб­лять, потреблять.

Не видел я такого.

Может быть, я такой сле­пой, как крот. Но всё-таки не очень, посколь­ку натре­ни­ро­ван вос­при­ни­мать искусство.

Мне ино­гда вооб­ще при­хо­дит в голо­ву, что эта «куль­ту­ра потреб­ле­ния» — про­сто вымы­сел. Люди тянут свою жиз­нен­ную лям­ку, и под­час им не до куль­та потреб­ле­ния — им бы выжить.

Но это отдель­ный разговор.

Следующее.

**Художник рис­ку­ет соб­ствен­ной репутацией.**

Дюшан — всё тот же Дюшан, кото­рый сего­дня очень под­хо­дит нам для это­го раз­го­во­ра, — неве­ро­ят­но рис­ко­вал соб­ствен­ной репутацией.

Искусственный интел­лект не рис­ку­ет ничем.

Он сля­пал то, что про­си­ли. Сделал кра­си­во, ком­по­зи­ци­он­но пра­виль­но, впи­сал­ся в золо­тое сече­ние, удер­жал рав­но­ве­сие меж­ду синим, жёл­тым, зелё­ным, пур­пур­ным и так далее.

Молодец. Знает исто­рию искус­ства — ну конеч­но, она в него зало­же­на прак­ти­че­ски целиком.

Но репу­та­ци­ей он при этом не рискует.

Если сде­лал какую-то глу­пость — ну сде­лал и сделал.

Репутацией рис­ку­ет тот, кто из серии пред­ло­жен­ных кар­ти­нок выбрал одну и затем, смот­ри­те пункт выше, поме­стил её в куль­тур­ный контекст.

И это дела­ет толь­ко человек.

Следующее.

**Он всту­па­ет в кон­фликт с традицией.**

С изоб­ра­зи­тель­ной тра­ди­ци­ей, с прин­ци­па­ми раз­ме­ще­ния в опре­де­лён­ном кон­тек­сте, с тра­ди­ци­ей сохра­не­ния соб­ствен­ной репу­та­ции, с тра­ди­ци­ей выбо­ра проблемы.

Сколько угод­но.

И это спо­со­бен сде­лать толь­ко чело­век. Машина на такое не способна.

Вообще, при всех неве­ро­ят­ных воз­мож­но­стях искус­ствен­но­го интел­лек­та самое глав­ное — всё, что каса­ет­ся ответ­ствен­но­сти и последствий.

Помните, чем отли­ча­ют­ся ново­сти от собы­тий по опре­де­ле­нию несрав­нен­ной Екатерины Михайловны Шульман?

Новости — это то, что забав­ля­ет, а собы­тия — то, что име­ет последствия.

Так вот, ответ­ствен­ность за послед­ствия нахо­дит­ся вне ведом­ства искус­ствен­но­го интел­лек­та. И, по всей види­мо­сти, так оста­нет­ся ещё многие-многие годы, если не навсегда.

Дальше.

**Создание про­из­ве­де­ния свя­за­но с био­гра­фи­ей человека.**

Как ни стран­но, это наи­важ­ней­ший фактор.

Даже если изоб­ра­же­ние сфаб­ри­ко­вал искус­ствен­ный интел­лект, оно всё рав­но было созда­но по какому-то промп­ту. А промпт явля­ет­ся про­из­вод­ным от био­гра­фии человека.

И здесь сра­ба­ты­ва­ет тот самый инте­рес­ный меха­низм, о кото­ром я рас­ска­зы­ваю на всех кур­сах по искус­ству, где толь­ко возможно:

**чело­ве­ку преж­де все­го нужен человек.**

Произведение искус­ства, по боль­шо­му счё­ту, — и вот здесь вни­ма­ние, это клю­че­вой момент все­го наше­го сего­дняш­не­го собра­ния, все­го мое­го сего­дняш­не­го спи­ча и обра­ще­ния к вам, — несёт в себе образ.

Образ — это невер­баль­ное высказывание.

Но само про­из­ве­де­ние — это интер­фейс меж­ду зри­те­лем и человеком.

Напомню: это важ­но, хотя вы всё это пре­крас­но знаете.

Произведение изоб­ра­зи­тель­но­го искус­ства — невер­баль­ное, несло­вес­ное, а, пра­виль­нее ска­зать, негла­голь­ное высказывание.

А соб­ствен­но искус­ство — это раз­го­вор чело­ве­ка с чело­ве­ком на язы­ке худо­же­ствен­ных образов.

Именно чело­ве­ка с человеком.

Не искус­ствен­но­го интел­лек­та с чело­ве­ком и уж тем более не искус­ствен­но­го интел­лек­та с искус­ствен­ным интеллектом.

Разговор может быть сло­вес­ным, то бишь вер­баль­ным, осно­ван­ным на прин­ци­пе «вна­ча­ле было Слово».

А может быть образ­ным, несловесным.

И образ­ная бесе­да чело­ве­ка с чело­ве­ком под­час куда инте­рес­нее вербальной.

В конеч­ном счё­те нет боль­ше­го насла­жде­ния, чем бесе­да с учё­ны­ми мужа­ми. Беседа может про­хо­дить как в сло­вес­ной, так и в изоб­ра­зи­тель­ной форме.

За про­из­ве­де­ни­ем сто­ит человек.

Мы ищем человека.

Я уже устал повто­рять один и тот же при­мер. Когда люди ломят­ся на спек­такль какого-нибудь извест­но­го теат­ра, как ломи­лись в своё вре­мя мои роди­те­ли на «Гамлета» в поста­нов­ке Любимова, они ломи­лись на Любимова и Высоцкого.

Их инте­ре­со­ва­ли Любимов и Высоцкий.

Почему?

Потому что за этим спек­так­лем сто­я­ли эти 2 личности.

Спектакль фак­ти­че­ски пред­став­лял собой интер­фейс, через кото­рый посто­рон­ний чело­век мог при­кос­нуть­ся к вели­ким людям.

Не к вели­ко­му искус­ству, не к вели­ко­му про­из­ве­де­нию, а к вели­ким людям.

Вот чув­ству­е­те это?

Если искус­ствен­ный интел­лект создаст какое-то про­из­ве­де­ние по наше­му промп­ту, он что — запре­тит вам через создан­ное про­из­ве­де­ние при­кос­нуть­ся к автору?

Нет.

Поэтому сам факт суще­ство­ва­ния авто­ра искус­ствен­но­му интел­лек­ту неподвластен.

Вот если бы искус­ствен­ный интел­лект созда­вал про­из­ве­де­ние, а худож­ни­ка тут же при­кан­чи­вал на вся­кий слу­чай, тогда да. Но посколь­ку, я наде­юсь, это­го про­ис­хо­дить не будет, в конеч­ном счё­те даже гене­ра­тив­ные кар­тин­ки, даже гене­ра­тив­ные 3D-скульптуры несут в себе отпе­ча­ток лич­но­сти художника.

Личность-то нику­да не денется.

Поэтому чего боять­ся искус­ствен­но­го интеллекта?

Вот какой инте­рес­ный полу­ча­ет­ся пово­рот размышлений.

Это всё, что каса­ет­ся свя­зи про­из­ве­де­ния с био­гра­фи­ей автора.

Ну и в конеч­ном счё­те, мы уже об этом гово­ри­ли, чело­век отве­ча­ет за сде­лан­ный выбор.

В резуль­та­те дея­тель­но­сти искус­ствен­но­го интел­лек­та воз­ни­ка­ет ещё одна инте­рес­ная штука.

Мы, конеч­но, вынуж­де­ны исполь­зо­вать сло­вес­ную про­клад­ку меж­ду худо­же­ствен­ным замыс­лом и его вопло­ще­ни­ем, если поль­зу­ем­ся услу­га­ми искус­ствен­но­го интеллекта.

Эта сло­вес­ная про­клад­ка неиз­беж­но обед­ня­ет образ, но не настоль­ко, что­бы образ пере­стал работать.

Поэтому образ всё рав­но оста­ёт­ся интер­фей­сом вза­и­мо­дей­ствия чело­ве­ка и худож­ни­ка, чело­ве­ка и автора.

Автор нику­да не девается.

Автора как лич­ность — из пло­ти, кро­ви и души — искус­ствен­ный интел­лект никак не заменит.

Просто никак.

Потому что кон­крет­ный чело­век существует.

А через про­из­ве­де­ние мы ста­но­вим­ся к нему бли­же, к чему, соб­ствен­но гово­ря, и стремились.

Вот я уже 2 дня без­вы­лаз­но сижу в Венгерской наци­о­наль­ной гале­рее в Будапеште. Там про­сто несмет­ное коли­че­ство пре­крас­ной живописи.

И я очень ост­ро чув­ствую, что за каж­дой кар­ти­ной сто­ит свой пер­со­наж, своя лич­ность — со сво­и­ми про­бле­ма­ми, нев­ро­за­ми, исте­ри­ка­ми, сла­бо­стя­ми, вели­ко­ду­ши­ем, геро­из­мом и прочим.

И вот эта лич­ность мне интересна.

В конеч­ном счё­те бог с ним: даже если бы все эти кар­ти­ны были нари­со­ва­ны искус­ствен­ным интел­лек­том, я всё рав­но за ними видел бы это­го человека.

Итак, к чему мы при­шли в резуль­та­те всех этих умозаключений?

Да, есть опас­ность, что AI отни­мет у худож­ни­ка про­из­вод­ство изображения.

Да, такое воз­мож­но. И, ско­рее все­го, имен­но так и произойдёт.

Так же, как фото­гра­фия отня­ла у него моно­по­лию на точ­ное вос­про­из­ве­де­ние види­мо­го мира.

Поначалу исте­ри­ли, потом успокоились.

Но это не озна­ча­ет, во-первых, что искус­ствен­ный интел­лект отни­мет у чело­ве­ка худо­же­ствен­ное решение.

Во-вторых, что он отни­мет у чело­ве­ка ответ­ствен­ность за худо­же­ствен­ное решение.

И, в‑третьих — самое глав­ное, к чему мы при­шли в резуль­та­те этих рас­суж­де­ний, — он не отни­мет у чело­ве­ка **само­го человека**.

Не отни­мет.

А нам в конеч­ном счё­те инте­рес­на бога­тая, ода­рён­ная личность.

Вот ино­гда мы насла­жда­ем­ся пени­ем. А если вник­нем в сло­ва — такая галиматья.

Или в саму про­бле­ма­ти­ку, под­ни­ма­е­мую в том или ином музы­каль­ном про­из­ве­де­нии. Я преж­де все­го имею в виду и опер­ное, и эст­рад­ное искусство.

Да какая, в конеч­ном счё­те, разница?

Вслушайтесь, напри­мер, в тек­сты Фредди Меркьюри, если зна­е­те англий­ский. Набор слов, рифм, каких-то абстракций.

Это не име­ет ника­ко­го значения.

Принципиально дру­гое.

За этим сто­ит сам Фредди.

Его лич­ность раз­жи­га­ет любо­пыт­ство, инте­рес и, пой­ми­те меня пра­виль­но, во всех смыс­лах сло­ва вле­че­ние к этой лич­но­сти. В сек­су­аль­ном в том числе.

Его искус­ство — интер­фейс меж­ду ним и этой тол­пой на ста­ди­оне в Будапеште или Лондоне.

Искусственный интел­лект это­го никак отнять не может.

Он может помочь укре­пить этот интер­фейс, обла­го­ро­дить его, повы­сить его эффективность.

А может угро­бить. Почему нет? Запросто.

Но саму лич­ность он не отнимет.

А лич­ность в конеч­ном счё­те и пред­став­ля­ет собой конеч­ную цель искусства.

Когда мы гля­дим и не можем ото­рвать глаз от вели­ко­леп­но­го тро­ни Вермеера «Девушка с жем­чуж­ной серёж­кой», девуш­ка хоро­ша. Плюс ко все­му она интел­ли­гент­на, что вооб­ще ред­ко встре­ча­ет­ся в порт­ре­ти­сти­ке того времени.

Но дело здесь не в девушке.

Дело здесь в Вермеере.

Мы насла­жда­ем­ся кра­со­той души Вермеера.

Эту душу искус­ствен­ный интел­лект у него бы не ото­брал, даже если бы Вермеер созда­вал свой шедевр не кистя­ми и красками.

Руками, конеч­но, все­гда цен­нее. Опыт Поллока сви­де­тель­ству­ет о том, что руки, крас­ка, дро­жа­ние кисти — всё это коди­ру­ет ещё и наше бессознательное.

Да, это факт.

Искусственный интел­лект, может быть, несколь­ко «опла­сти­ли­нил» бы изоб­ра­же­ние, гово­ря язы­ком циф­ро­вой фото­гра­фии, но лич­ность Вермеера и кра­со­та души Вермеера от нас нику­да бы не делись.

А для нас это в конеч­ном счё­те самое ценное.

Итак, к чему же мы подошли?

**Фотография не уби­ла искус­ство. Она заста­ви­ла искус­ство пере­стать быть тем, чем оно было раньше.**

Возможно, искус­ствен­ный интел­лект сде­ла­ет то же самое.

И тут вы, конеч­но, зада­ди­те вопрос:

— А как он это сделает?

Ответ:

— А шут его зна­ет, как он это сделает.

Но как-то сделает.

В любом слу­чае, что бы ни про­изо­шло, мы не утра­тим тех пози­ций, кото­рые сего­дня пере­чис­ли­ли. Они останутся.

И оста­нет­ся лич­ность художника.

Важно под­черк­нуть ещё одну вещь.

Наверняка вопрос «как это сде­ла­но?» — помни­те люби­мую фор­му­лу Олега Павловича Табакова: искус­ство — это не «что», а «как», — трансформируется.

Вопрос **«как это сде­ла­но?»** будет заме­нён вопро­сом **«зачем это сделано?»**

Зачем?

А вот затем, затем и затем.

В част­но­сти, для того что­бы отдать вам себя.

Вот я худож­ник — сей­час я гово­рю как бы от лица худож­ни­ка, — и я отдаю вам себя.

Я вам интересен?

Берите.

А вот интер­фей­сы — мои произведения.

Да, поло­ви­на из них генеративные.

Ну и что?

Я‑то нику­да не делся.

Конечно, это всего-навсего гипо­те­за, а не про­ри­ца­ние. Я не возь­мусь про­ри­цать, да и никто, пола­гаю, все­рьёз не возьмётся.

Но мы нахо­дим­ся внут­ри про­цес­са и можем поз­во­лить себе поиг­рать с экстраполяциями.

Мы не зна­ем, что из все­го это­го в конеч­ном счё­те родится.

Но те вещи, кото­рые мы сего­дня про­го­во­ри­ли, точ­но нику­да не денутся.

И основ­ные цен­но­сти искус­ства, транс­ли­ру­е­мые даже через гене­ра­тив­ные про­из­ве­де­ния, всё рав­но сохранятся.

Вот, соб­ствен­но, всё, что я хотел сего­дня сказать.

Если у вас есть какие-то вопро­сы, я с удо­воль­стви­ем поста­ра­юсь на них ответить.

Елена Романенко пишет в чате:

«Искусственный интел­лект реани­ми­ру­ет внут­рен­нее созер­ца­ние чело­ве­ка, кото­рое пока скры­то от чело­ве­ка. Ранее — тво­рец через созер­ца­ние, теперь — сози­да­тель через созер­ца­ние не внеш­не­го, а внутреннего».

Ну, в общем, да. Здесь я с вами согласен.

Единственное — боль­но пате­ти­че­ски всё это про­зву­ча­ло, но, в кон­це кон­цов, неваж­но. Смысл от это­го не меняется.

Максим Михайлов зада­ёт вопрос:

«Искусственный интел­лект — полез­ный инстру­мент для худож­ни­ка и не заме­нит его. А для лек­то­ра, про­све­ти­те­ля, педа­го­га нет такой опас­но­сти? Вас может заме­нить AI-рассказчик?»

Конечно, может.

И я даже поду­мы­ваю об этом.

Но это доро­го — раз.

А чего он не сможет?

Он не смо­жет кон­цеп­ту­а­ли­зи­ро­вать мате­ри­ал так, что­бы в этой кон­цеп­ции отра­жа­лась в том чис­ле **моя личность**.

Не поду­май­те толь­ко, что я утвер­ждаю, буд­то искус­ствен­ный интел­лект не спо­со­бен кон­цеп­ту­а­ли­зи­ро­вать какое-то, каза­лось бы, раз­роз­нен­ное знание.

Конечно, спо­со­бен.

Больше того, он ещё и луч­ше живо­го чело­ве­ка сра­бо­та­ет в смыс­ле ком­пи­ля­ции, систе­ма­ти­за­ции, под­ве­де­ния фило­со­фи­че­ской базы, выстра­и­ва­ния причинно-следственных связей.

Он сде­ла­ет всё это гораз­до лучше.

Но за этим не будет кон­крет­ной личности.

За этим будет он со сво­им огром­ным опы­том — опы­том, накоп­лен­ным всем человечеством.

А кон­крет­ной лич­но­сти не будет.

Поэтому в этом смыс­ле я совер­шен­но не боюсь.

Допустим, я обра­ща­юсь к искус­ствен­но­му интел­лек­ту с прось­бой рас­ска­зать мне исто­рию того же Орфея: как он её видит, как понимает.

Когда я гото­вил класс по Орфею, я делал гене­ра­тив­ные кар­тин­ки — уже гово­рил вам об этом. И, разу­ме­ет­ся, попро­сил искус­ствен­ный интел­лект дать мне крат­кую харак­те­ри­сти­ку это­го обра­за и этой лич­но­сти, если она существовала.

Он выдал характеристику.

Я не могу ска­зать, что послал его куда подаль­ше. Я про­сто при­нял к све­де­нию то, что он мне сказал.

Но меня это совер­шен­но не устроило.

Абсолютно.

И я не взял пред­ло­жен­ную им концепцию.

Причём, когда попро­сил посмот­реть на вопрос с дру­гих пози­ций, он пред­ло­жил в целом то же самое.

Ну вот что знал, то и предложил.

И тут воз­ни­ка­ет вопрос моей ответственности.

Соглашаюсь я с его выво­да­ми и кон­цеп­ци­ей или отме­таю их?

Я отмёл.

Тогда я ска­зал ему:

— Найди мне, пожа­луй­ста, самые све­жие ака­де­ми­че­ские рабо­ты, посвя­щён­ные орфи­че­ской теме.

Он нашёл эти работы.

Я попро­сил их перевести.

Он пере­вёл, и битый месяц я слу­шал эти лек­ции, док­тор­ские дис­сер­та­ции, рабо­ты, посвя­щён­ные имен­но этой теме.

После это­го у меня сло­жи­лось опре­де­лён­ное пред­став­ле­ние о том, кто такой Орфей и како­ва его роль в куль­ту­ре Европы, в совре­мен­ной культуре.

Роль огром­на. Просто огромна.

И тогда я вновь обра­тил­ся к искус­ствен­но­му интеллекту:

— Послушай, мы с тобой пере­во­ди­ли 4 кни­ги. Я их слу­шал, что-то забы­вал, зада­вал тебе вопро­сы. Все эти пере­во­ды хра­нят­ся у тебя в про­ек­те. А теперь будь добр: на осно­ва­нии мое­го впе­чат­ле­ния и все­го того, что мы с тобой про­чли, пред­ло­жи концепцию.

Моё основ­ное впе­чат­ле­ние состо­я­ло в том, что Орфей высту­па­ет в роли курье­ра, пере­воз­чи­ка одной куль­ту­ры в другую.

Вот это основ­ной тезис.

И он лич­но мой.

На осно­ва­нии это­го тези­са и все­го про­чи­тан­но­го искус­ствен­ный интел­лект пред­ло­жил мне концепцию.

Я взял её за осно­ву, выки­нул то, с чем не согла­сен, вста­вил то, что счи­таю нуж­ным, пере­фор­ма­ти­ро­вал — и толь­ко после это­го сел запи­сы­вать класс.

Поэтому кра­си­во набол­тать голо­сом циф­ро­во­го ава­та­ра он, конеч­но, смо­жет и меня в этом смыс­ле заменит.

А вот эту рабо­ту он за меня не сделает.

Надеюсь, я ответил.

Ещё вопро­сы, пожа­луй­ста, еже­ли есть.

Михаил Линдеров пишет:

«Сделать кар­тин­ку ста­ло очень дёше­во. В ито­ге сра­зу ста­но­вят­ся понят­ны вку­сы людей по тому, что они генерируют».

Да.

Без сомне­ний.

Поэтому я очень при­сталь­но сле­жу за тем, что­бы кар­тин­ки, кото­рые для меня гене­ри­ру­ет искус­ствен­ный интел­лект, выпол­ня­ли исклю­чи­тель­но мето­ди­че­скую задачу.

Я рас­ска­зы­ваю вам об искус­стве. Я изу­чаю искус­ство мно­го лет, фак­ти­че­ски всю жизнь. Я даже пытал­ся зани­мать­ся искус­ством. В дан­ном слу­чае упо­тре­бил сло­во «пытал­ся», кото­рое очень не люб­лю, но это была имен­но пытка.

Потом понял, что это пол­ная фиг­ня и нече­го садить­ся не в свои сани.

Я искус­ство не делаю.

А коль ско­ро я его не делаю, я и не хочу, что­бы мой мето­ди­че­ский мате­ри­ал носил отпе­ча­ток мое­го вку­са и уж тем более вкусовщины.

Очень за этим слежу.

И все­гда про­шу искус­ствен­ный интел­лект, что­бы изоб­ра­же­ние было абсо­лют­но ней­траль­ным — настоль­ко, насколь­ко он на это способен.

Он всё рав­но при­ли­зы­ва­ет, лаки­ру­ет, всех дела­ет красавчиками.

Да, это так.

Ну да бог с ним.

Хорошо про­ду­ман­ный промпт, в общем, может сде­лать изоб­ра­же­ние мак­си­маль­но ней­траль­ным, не выда­вать вку­сы заказ­чи­ка и не потраф­лять без­вку­сию или дур­но­вку­сию клиента.

Ещё вопро­сы, пожа­луй­ста, доро­гие друзья.

Ну а если вопро­сов боль­ше нет, напо­ми­наю ещё раз: до 20-го чис­ла вклю­чи­тель­но в шко­ле дей­ству­ют скид­ки. Ловите момент.

И мы с вами ещё пого­во­рим об искус­стве — с чисто чело­ве­че­ских пози­ций — на кур­сах по искусству.

Всё. Не вижу боль­ше вопросов.

Тогда все­го вам само­го наилучшего.

Увидимся.

Пока-пока и счастливо!